?

Log in

No account? Create an account
В день сотворения Господь
Открыл нам таинство глагола,
И в нашу девственную плоть
Влилось сознание благое.

Так засияло слово вдруг
И, положив всему начало,
Издав тихонько первый звук,
Весь мир на части разорвало.

И речь рекою понеслась,
Участье стало частью счастья,
Кровь в сокровенном запеклась,
А честь – в Отечестве отчасти.

Стихи пронзили тишину,
Из твердости возникла вера,
Разверзнув двери в вышину
И обозначив в смерти меру.

В оптимистическое «ДА!»
Перевернулся ад кромешный,
И чувство в пустоту уста
Тогда вдохнули безмятежно.

И имя Каин неспроста
Закралось в слово покаянье,
А также на кресте Христа
Распяли, видно, неслучайно.

Aug. 2nd, 2011

Я думал, я смогу забыть
За дни разлуки твою нежность,
И оборву тугую нить,
Верну покой и безмятежность.

Я думал вспыхнувший костер
Всего лишь видимость желанья;
Я думал, что навеки стер
Сердечных чувств воспоминанья.

Я думал, через десять лун
Я о тебе уже вспомню,
И новых, полных страсти, струн
Коснется мой смычок нескромно.

И думал, что не утону
В твоих глазах, достигнув дна я;
Но думал только потому,
Что не забыл тебя, родная...

Jul. 4th, 2011

Дорогие "френды" рекомендую Вам почитать страничку нового молодого дарования renessansier. Там у него пока не все гладко, но дело молодое - научится!

Jun. 16th, 2011

Прелестно, просто бесподобно,
Вы, я скажу, большой талант;
Мыслитель вольный, благородный
С душою чистой, как бриллиант,
На все Вы смотрите инако,
Все Вас волнует, все вокруг
Находит отклик в Вас, однако
Зачем все это, милый друг.
Тут Вы венчаете героя,
Повержен Вами там тиран;
Вам мнится: Вы участник боя,
У стен Вам ненавистной Трои
Вы умираете от ран.
Любовник страстный и искусный
Теперь Вы гордый Дон Жуан,
И новой жертвы гибкий стан
В объятья заключая, грустно
Твердите только про себя:
«Прости, я не люблю тебя.»

И что же. В нашем мире диком
Гореньям Вашим грош цена.
Хотим мы хлеба и вина,
А не страданий Британика.
И если при своем таланте
С поспешностью марать листы
Вы рассуждаете о Данте,
Когда карманы все пусты,
Простите наше изумленье,
Нам в самом деле не понять,
Что значат дивные творенья
Для всех грядущих поколений,
Коль нынешнему – голодать.
Сонет
Тебя люблю я. В этих трех словах –
Таких простых и чуточку наивных;
Трепещущих на пламенных устах,
И ничего, что иногда ревнивых,

В трех – милых сердцу каждого – словах:
Молящих, страстных, сдержанных, игривых;
Столь одинаковых на разных языках,
Кокетливых, но никогда фальшивых,

Из года в год, то в прозе, то в стихах
Мы выпускаем с трепетом на волю,
Мечты свои, надежды, веру, страх
И душу, сотканную тепетом и болью.

Но содержательней на них порой ответ:
Короткий и сухой, как выстрел. – "Нет!"

Чтобы помнили.

Зал опустел. Давно погасли свечи,
Мрак все сильнее сдавливает плечи,
Царь-Время вынесло жестокий приговор,
Увы, но не успел роль доиграть актер.
Не усмирил, летящих вдоль обрыва,
Своих коней. Наверное спешил
Скорей раздать в безудержном порыве
Все бриллианты собсвенной души.
Причем за так, – не требуя награды,
Почета, лавров, ордена на грудь.
Лишь одобренья дружеского взгляда,
Хватало чтобы мир перевернуть.
И, как маяк, светящий среди ночи,
Изобличая лицемерие и ложь,
Во всех кликуш, завистников и прочих...
Бросал он правду, словно острый нож.
На виражах ж порой бывают срывы,
Жизнь очень часто тоже не права:
Мы пониманья ждем, пока мы живы,
А после... все слова, слова, слова.
Так его хриплый голос над страною
Гремел и поднимался выше гор,
Ну а внизу глухонемой стеною
Стоял несокрушимый Эльсинор.

Морская баллада

– Эй, корсары, вперед,
Там добыча нас ждет,
Да поможет клинок
В этот славный денек.
Кто удачлив, смелей,
Тому судно сдано.
Женщин – взять, как трофей,
Остальное – на дно!


Жил красавец корсар, и не ведал он бед,
Был он вольным, как ветер, в свои двадцать лет.
И ласкал его слух звон чеканных монет,
И надежным защитником был пистолет.
Как-то раз он увидел дымок над корчмой,
И решив остудить на губах жар ночной,
Он вошел, и, хозяину дав золотой,
Заказал себе хлеба с холодной водой.
Молчаливо корсар сел в углу за столом,
Подала дочь трактирщика кружку с вином.
(Так прекрасна была она в платье простом,
Словно яркая звездочка в небе ночном).
Залпом кружку с вином осушил тогда он,
Губы алые вытер свои о ладонь,
И с широкой груди вдруг сорвав медальон,
Протянул его, взглядом метая огонь.
Так друг друга они полюбили с тех пор,
(Хоть и был тот красавец разбойник и вор),
А судьба уже вынесла свой приговор:
Он на площади скоро убит был в упор.
Он лежал бездыханный, внушая всем страх,
Кровь, как яркий закат, запеклась на устах;
И, узнав, прибежала она вся в слезах,
Но погас тот огонь в его черных глазах.
Серой мглой боль плыла из небесных очей,
Словно дух мертвеца, ветер гнался за ней,
Но нырнула она со скалы в гладь морей;
Оттого с этих пор там вода солоней.
Григорий Горин предлагает придуманную им интерактивную игру. Он рассказывает историю, а вы решаете -- правда это или вымысел.

Эту невероятную историю я услышал от кинорежиссера Владо Павловича. Он был сербом, сыном известного югославского коммуниста, героя партизанской борьбы, в последствии поссорившегося с Тито. Поэтому семья Павловичей проживала в эмиграции в Москве, а сын Владо сотрудничал с Мосфильмом и даже снял картину с участием В. Высоцкого. Сценарий второго своего фильма (он потом вышел под названием "Бархатный сезон") Владо предложил сочинять мне, а в качестве сюжета -- историю одной из интербригад, принимавших участие в гражданской войне в Испании. И вот, разрабатывая всевозможные варианты сюжета, на которые было богато то время, Владо как-то между прочим заметил: "Надо как-то тронуть и еврейскую тему". -- С какого боку? -- не понял я. -- Генерал Франко был из евреев, ты разве не знаешь? Я, конечно, не знал и ахнул от изумления. (Надо сказать, Владо Павлович был известен как большой фантазер, но это уж было чересчур.) -- Этого нам только не хватало! -- сказал я. -- И так на евреев все шишки летят за русскую революцию! За испанскую пусть уж отвечают испанцы. -- Франко был еврей! -- продолжал настаивать Владо.-- Мой отец даже видел его родную тетю Берту Лазаревну. -- В Мадриде? -- Здесь, в Москве. Отец был работником Коминтерна и часто ездил в Мадрид как корреспондент. А эта тетя, Берта Лазаревна, приехала в Москву с Украины, из местечка. Там многие имели фамилию Франко. -- Не Франко, а Франко,-- поправил я.-- Ты ударяй на последнем слоге. Иван Франко -- великий украинский поэт! -- Иван, может быть, поэт, -- продолжал Павлович, -- а Берта Лазаревна была Франко. И внук ее, СЈма Франко, тоже. -- А внук причем? -- Внук СЈма был комсомолец. Антифашист. Поэтому удрал воевать в Испанию, на стороне республики. -- Против родственника? -- Да! -- не понял иронии Павлович. -- Но попал в плен к фалангистам. А тетя Берта Лазаревна, узнав про все, решила письмом обратиться к племяннику Бене. -- Это еще кто? -- Я же объясняю: Беня Франко -- генерал. Диктатор! Испанцы звали его на свой манер -- Баамонде Франциско Франко. Но тетя звала просто Беней. И она написала ему письмо: мол, Беня, отпусти СЈму, имей совесть. Просит тебя об этом твоя родная тетя Берта, которая тебя знала с детства и пекла твои любимые кихалэх. Кихалэх -- такие булочки с корицей. -- Про кихахлэх я знаю. -- Конечно. И генерал Франко знал про кихалэх. И тетя даже хотела ему передать несколько кихелэх вместе с письмом, но все, конечно, боялись брать. А мой отец ее пожалел и взял письмо с собой в Мадрид. -- Без кихалэх? -- Без! А письмо взял и переслал какими-то особыми путями фалангистам. А те, видно, доставили самому генералу! И представляешь, через два месяца вдруг находят этого СЈму в разрушенном доме под Барселоной живого и здорового. -- И он ест кихалэх? Только тут Владо понял мое ироничное отношение к этой истории и страшно обиделся. -- Пичка матер! -- закричал он в гневе, что в переводе с сербского означало "...твою маму!" -- То все правда!! Клянусь! Чтоб я мертвого Тито в жопу целовал! Это была самая страшная клятва в его устах! Представить Владо Павловича целующим даже живого Тито было невозможного. А уж про мертвого и говорить нечего. Я сразу посерьезнел и из вежливости спросил: -- А что было дальше? -- Дальше СЈма Франко вернулся, и его посадили в ваше НКВД, как и многих, кто воевал в Испании. Тогда тетя Берта написала письмо Сталину. Она просила за внука. Наверное, думала, что Сталин тоже любит кихалэх и все поймет. Но Сталин кихалэх не любил. И ее посадили. И отца моего тоже посадили. Тут Павлович задумался, а потом закончил свой рассказ такой фразой: -- Они, конечно, пичка матер, все -- кровавые диктаторы! И Франко, и наш Тито, и ваш Сталин. Но и среди них есть порядочные люди, а есть -- совсем говно!

Матадор

Вот твердым шагом на арену
Выходит гордый человек,
И дерзкий взгляд его пресек
Рев публики, явив на смену
Молчанье с трепетом в глазах,
Благоговение и страх.

Своим слепым презреньем к смерти
Он в людях возбуждал восторг;
Затеяв с жизью страшный торг,
Судьбу ласкал он против шерсти.
Так гибель от рогов быка
Ничто пред славой навека.

Но зазвучали барабаны
И на арену вышел бык;
Все ждут "наварр" и "вероник",
А может и смертельной раны,
Той, от которой матадор
Перед быком сомкнет свой взор.

Цирк замер. Словно кастаньеты,
Стучали лишь сердца в тиши,
Внизу ж две родственных души
Сходились. Вдруг! Вдруг взмах мулеты!
Рога под ней скользнули вслед,
И вопль толпы в ответ: "Оле!.."

Но пробил час. Толпе в усладу
Два существа слились в одно,
Кому же выжить суждено?
И матадор, воткнув эспаду
Быку в затылок по эфес,
Сей схватке положил конец.

Опыты

I Любовь – болезнь. Теперь я в том уверен.
Но к счастью или нет, не мне судить,
Любовью невозможно заразить.
Сей опыт неединожды проверен.


II Любовь изменчива. Как это не печально.
Один чудак трудился вновь и вновь,
Пытаясь изменить свою любовь.
В итоге, изменил ей сам – случайно.


III Любовь коварна, как и все стихии.
Так, чтоб понять, что больше всех другий
Боготворишь ты лишь одну из них,
Нужна не та одна, а все другие.